Екатерина Ажгирей

"Как контемпорари дэнс воспринимается беларусами сегодня"

Беларусы приходят на пластические спектакли, чтобы поговорить. Причем ни до, ни после, а во время. Они словно компенсируют отсутствие звука (им. в виду голоса актера) на сцене, и добавляют к «картинке» хоть немножко «озвучки». Мы слышим то смех, то обсуждение происходящего, то упоминания Стаса Михайлова (видимо, он тоже контемпорари). Так, во время спектакля Януша Орлика «В поле зрения» и Мацея Кузьмински «Комната 40», гораздо больше внимания зрителя уходило на шумы вокруг, а не на центрированное и главное. Забавно, что именитые беларуские перформеры, имеющие непосредственное отношение к пластическому театру (без имен, которых девушка, делающая замечания, видимо не знала или не хотела в этот момент знать) пару раз получали замечания в стиле: «Вы первый раз в театре? Я все понимаю, но должна же быть хоть какая-то культура!» Современное искусство никого не оставляет равнодушным. 

 


Фото: Кристины Грековой

 

К пластическому театру рядовой зритель у нас все еще привыкает. Неловкое хихикание, «о чем это?», «Боже, да я так покорчиться и сама смогу!». Спешу расстроить: не сможете. В случае с Янушем Орликом (которому и был отпущен последний комментарий от довольно милой дамы за 50-т) вам нужно будет получить хореографическое образование в Варшаве, а затем в Музыкальном Университете имени А. Брукнера. Ну и (на минуточку) всего-то быть Янушем. 

Контемпорари, на мой взгляд, воспитывает в нас терпимость: оно кажется «простым», но скорее всего, не всегда многие из нас приходят к понимаю «простых» вещей. Или не сразу. Футуристов в свое время тоже не очень жаловали. Другой вопрос: если это искусство, которое мы чаще относим к «массовому»… должно ли оно что-то в 21 веке? Зрителю, исполнителю? Или никому и ничего? 

 


Фото: Кристины Грековой

Спектакль Януша Орлика – монолог. Телесный монолог, пытающий пробудить некий определенный «набор» чувств как в исполнителе, так и зрительном зале. Это очень интересно с точки зрения задачи для танцора (которую удалось понять только после личного общения с драматургом, Йоханны Леснеровска). Все начинается не с заданной эмоции, а с заданной сцены, определенных движений. Единственный момент, отработанный в спектакле от и до – это начало. Остальное – с долей импровизации. Четко ограничено только время – 47 минут. Как сказала сама Йоханна, если исполнитель скуп на эмоции – ничего не получится. Если он не сможет запустить их через набор движений, «телесный механизм» - задача провалена.

Движений много. Они то нервные и резкие, то плавные и медитативные. Сам Януш утверждал, что от этой смены одно чувство все равно оставалось в нем неизменным (вернее ощущение) – напряжения. В спектакле нам хотят показать «физическое и визуальное представление для эмоциональных состояний отчуждения от окружающей действительности». Противостояние внутреннего и внешнего. Зритель хоть и слабо, но ловит какие-то волны. В некоторые моменты Януш невероятно техничен: его тело передвигается в пространстве как заведенный, сделанный лучшими японскими мастерами механизм. Через минуту -  неуверенно и неловко -определенные части тела словно пытаются вступить в контакт с другими (в рамках одного тела, что важно). Символом всего спектакля выступает черная кофта. Януш постоянно пытается снять её, но одергивает себя, продолжая движение. Почти получается, вот под ней виднеется белая майка и… выключается свет. Движения нет. Если на нас есть одновременно черное и белое: в какую все-таки сторону мы движемся? Или от какой?

 


Фото: Кристины Грековой


Фото: Кристины Грековой

 

Что касается Мацея Кузьмински, который называет себя мужчиной, разделяющим феминистские взгляды, его работа (Room 40) – это уже коллективный монолог. Мацей утверждает, что каждая из девушек (которых всего 4) – это индивидуальная история. Хоть танцуют они и в группе. У каждой из них свой набор движений, несмотря на то, что большинство из них одинаково в определенный момент. Все статичные позы (как и вся хореография в целом) принципиально строятся так, чтобы лиц исполнительниц зрителю не было максимально видно. Так Мацей хочет сделать упор не на индивидуальном внешнем, а общем физическом, идентичности телесного. С таким тезисом рьяно спорила на обсуждении одна из танцовщиц (не группы Мацея Кузьминского) Агата Синярска. Если показывать телесную идентичность, то зачем намеренно обнажать одну из участниц в соло-сцене? В спектакле рассказывается о силе духа и характера. О стойкости и в чем-то покорности. Спектакль начинается и заканчивается с довольно неудобной позиции – планки на вытянутых руках. Сначала всех четырех, а потом одной, той самой нагой девушки. Это должен был быть спектакль-вызов. Как у Яна Фабра, до изнеможения. Где девушка стояла бы на руках, пока последний зритель не уйдет из зала. Но у нас это получился спектакль-жалость: сочувствующие работницы театра убедительно просили всех покинуть зрительный зал, тем самым «спасая» девушку. Уверена, на показе в Лондоне более раскрепощенный зритель не дал бы «солистке» так просто отделаться. Или в том же Берлине. Где актера могут запросто раздеть. Там чаще играют по правилам зрителя, а не режиссера или драматурга.  


Фото: Кристины Грековой

 

Тело как инструмент – важная составляющая в понимании современного театра. И не только пластического. Важная составляющая современного пластического театра: это все-таки больше для всех, или для себя?

У Йоханны я этого спросить не успела. 

 


Фото: Кристины Грековой


Фото: Кристины Грековой


Фото: Кристины Грековой

 

 

 

 

"театральный блог "Двери""
20.02.2016